hasisin: (Default)
[personal profile] hasisin
Джереми

Я проснулся среди ночи, сел пить чай и воображать себе пару людей – счастливее меня, счастливее тебя, а может быть, им просто больше повезло. Такое тоже может быть.
И, поскольку я воображаю, я же могу придумать себе другую внешность, другой возраст, другой город, других женщин – словом, другую судьбу. А тебя я бы оставил как есть, без изменений, ты и так уж очень хороша, не зря же я просыпаюсь среди ночи через три, что ли, года знакомства с тобой. Мне, правда, снилась в этот раз не ты, а моя кузина, которая была моей первой женщиной (я не скажу, когда начал сочинять), и вот она как будто звонит мне по телефону и поздравляет меня с днем рождения, до которого пока еще ой как далеко, и говорит: «Не расстраивайся, если кто-то на тебя там тявкает из подворотни, потому что ТЫ ГЕНИЙ, помни это» и пропадает… такая вот странная реплика совершенно не по делу… при чем тут, гений я или не гений… Конечно, хотелось бы, чтобы моя кузина, с которой мы целовались и ласкались в тридевятом царстве, через столько лет позвонила и сказала: знаешь, милый, я второй раз замужем, поменяла, как и ты, несколько городов, у меня дети взрослые, но все это – типичное НЕ ТО, а вот как ты в дядиюриных «Жигулях» притворялся, что спишь, а сам мои коленки щупал, вот это вечно пребудет со мной как самый значимый момент в моей жизни… В любом случае это сон, так что претензии предъявлять как-то странно, а я вот собрался пить чай и предъявляю. Кстати, заварился уже, наверное…
Забегая вперед, скажу, что ты-то знаешь и так – я и до сих пор не прочь украдкой чьих-нибудь коленок отведать, коленки штука такая, их нужно трогать незаметно, кончиками пальцев, кожей, даже ногтями – я был очень чувственным мальчиком в детстве – делая вид, что ничего не происходит, я вообще сплю, а пальцы сами ползут куда хотят, что ж я с ними сделаю.
Да, так вот, раз уж я воображаю из себя – я бы хотел, конечно, другую внешность. Что-нибудь более брутальное, вроде Ника Кейва – черные длинные волосы, глубоко посаженные темные глаза под покатым лбом. Вообще я внутренне похож на Джереми Айронса, мне кажется. Только не с этим дурацким острым подбородком. Нормальная чтобы челюсть была, а в остальном – такой Джереми Айронс. Гоп со смыком – это ж буду я.
Итак, юный Джереми встречает юную тебя, не имея совершенно за спиной ни моих лет, ни моих женщин с детьми, такой вот одинокий путник, видит на обочине девушку с котенком на руках, у девушки в глазах отражается он сам, его прошлое и будущее, а также весь Божий мир, включая и девушку с котенком на руках, и полная безмятежность – все растворяется в этих голубых и серых глазах, котенок взрослеет, уходит на крышу, закатывает концерты, луна и солнце играют в салочки, стремительно темнеет и бледнеет, Джереми Айронс зачарованно стоит у обочины и пялится на девушку с котенком, в его маргинальную голову закрадывается мысль о наличии в мире добра и красоты, а еще нежности, всепрощения, снисхождения, усмешки и «давай я тебя покормлю» - и все это он читает в ее серых и голубых глазах, ничего такого не имевших в виду, а еще какой-то кусок пряжи, грубые нитки, под ними – кожа, под ними – она, эта милая, милая, милая девушка с котенком на руках… Солнце заходит, золотые зайчики в глазах Джереми Айронса тускнеют и темнеют, по дороге проносится огромная фура, поднимая пыль, ну и естественно, девушка пропадает после этого. Есть у девушек такое обыкновение – пропадать. Как в какой-нибудь злой сказке.
Боже мой, Боже мой, а я ведь помню даже сончас в своем детском саду, и как я воображал, что я разбойник, и бросаю сверху сети в лесу, и в мои сети попадают слабо отбивающиеся девушки с серыми и голубыми глазами – и почему ты так и не попала в мои сети, сплетенные задолго до твоего рождения?.. как жаль, что ты не попала… Спроси меня, что я делал с этими девушками в лесу, с этими заблудившимися и запутавшимися юными особами. Спроси, спроси. И я тебе честно отвечу – я их распутывал и освобождал. И мы с ними почему-то при этом плакали такими сладкими слезами. Я не знаю, ты вот говоришь, что я заставляю тебя улыбаться. Но почему я ни разу не заставил тебя заплакать? Я бы хотел, чтобы ты плакала из-за меня. Чтобы у тебя болело сердце из-за меня. Чтобы утром звонок в дверь, мы видим спину какой-то женщины с буклями и в халате, это твоя соседка тетя Клава какая-нибудь, и ты открываешь, и у тебя глаза красные, и ты шмыгаешь носом, и вид у тебя такой несчастный-несчастный, и тетя Клава, «участливо охнув», тут же понимает: он не позвонил, да? Ты опять всю ночь не спала, а он так и не позвонил, а у тебя слишком много гордости, чтобы звонить первой, но как же он, как он может, почему он молчит. А я наблюдаю эту сцену откуда-нибудь из-под потолка с лицом сильно помолодевшего Джереми Айронса, и глазки у меня так и блестят от удовольствия. Хотя на самом деле, мне кажется, у меня бы сердце разорвалось, если бы я видел тебя такую несчастную из-за меня.
Но нет. Не мне. Не в этой жизни.
В этой жизни, которая получилась довольно сумбурной, мы оставим и нашу последнюю встречу, хотя кое-что, предшествовавшее этой встрече, я бы все-таки взял с собой. Тот летний вечер, когда я сидел на диване с прямой спиной и скрещенными ногами, и за окном шел дождь, и я читал про себя мантру, что-то там… сделай шаг вперед, и появятся просветленные… сделай шаг назад, и сердце обнажено и одиноко… и где-то гулко за окном залаяла собака, в отдалении, и я стал ею в ту же секунду, вокруг меня шел дождь и не было стен, и надо мною не было потолка, но был огромный мир, совершенно чужой, совершенно непонятный, темный и прекрасный, как всегда для собак… Тем летом я увлекался дзен-буддизмом и определял твое приближение по дребезжащему резонансу в компьютерных колонках – за секунду до сигнала СМС. Потом, когда ты меня бросила, я просил всех моих знакомых никогда, никогда не посылать мне СМС, я просто не мог слышать этот звук, у меня сердце выскакивало.
Все это пока что мало похоже на сказку, и к тому же я тебе об этом уже писал – и про собаку, и про дождь, и что ты меня бросила… Ты знаешь, да, ты меня бросила? Джереми Айронс ушел в запой тогда, его видели в худших притонах Красноярска и Бангкока, он курил опиум и потел, как свинья. Потом он завербовался в Иностранный Легион, воевал в Марокко и Ираке, там во время стычки с товарищем (у них возникла дискуссия по поводу отрезания ушей у молоденькой, но уже мертвой мулатки) оба схватились за ножи, так уж вышло, что сам остался стоять, а товарищ – просто остался… Пришлось бежать, хотя наемник в бегах – это уж совсем не смешно. И спустя три с половиной года мы находим нашего Джереми в… а неважно, забудем уже про Джереми, поговорим о тебе.
Мы оставили тебя на том самом месте у фонтана с гранитным шаром, где ты на виду у всего города целуешься взасос с небритым всклокоченным мужчиной определенного возраста, в сандалиях на босу ногу и лже-гавайской рубахе. Мужчина успевает еще что-то пробормотать про дзен-буддизм и собаку, но вскоре остается за перекрестком, вот в последний раз мелькнула его цветастая рубаха, блеснул на солнце залысый лоб – и он пропал, как растворился. Как это с мужчинами обычно и бывает.
Ты приходишь домой. Ты с облегчением вступаешь в темную прихожую,
в прохладу квартиры, ты вылезаешь, прыгая на одной ножке, из голубых джинсов, которые были на тебе тогда, расстегиваешь… или снимаешь через голову? Черт, я не помню, что на тебе еще было – в любом случае, ты снимаешь с себя все, потому что ты идешь в душ. Там ты на секунду задерживаешься перед зеркалом, и в принципе ты понимаешь энтузиазм того небритого мужика в сандалях… с улыбкой ты встаешь под струи душа, которые теребят тебя, долбят тебя, щекочут тебя, обжигают и обнимают тебя… и ты слышишь звонок в дверь. На пороге стоит ведьма, притворившаяся соседкой тетей Клавой. Она протягивает тебе яблоко. Оно желтое и прозрачное, можно даже рассмотреть темно-золотистую сердцевину и крепкие коричневые семечки. «Тетя Клава» поворачивается и идет к своей двери, и ты с недоумением смотришь на ее букли и ее спину в замызганном халате, потом переводишь взгляд на яблоко и вонзаешь зубы в его мякоть.
Кстати, пойду-ка я возьму на кухне яблок, я купил очень вкусные яблоки у старушки на углу. Почти прозрачные.
Хрум. Продолжим.
В следующую секунду у тебя темнеет в глазах, ты слышишь какой-то странный сдавленный звук – сперва тебе кажется, что это пришла смс-ка, но потом ты понимаешь, что звук вырывается у тебя из горла, вырывается, а вырваться не может… И потом вокруг тебя возникают фигуры людей, они кружатся и быстро уходят ввысь, и ты видишь их огромные ноги и маленькие головы, и сияющее июньское солнце над головами, и затем все совсем пропадает.
Ты спишь. Ты видишь во сне, как к тебе приходят какие-то люди, они приносят тебе разнообразные части тела – своего или чужого, во сне довольно трудно понять. Они складывают все это у твоих ног, сидят у тебя в изголовье, вздыхают и уходят ни с чем. Над тобою зеленые ветки, на них сидят птицы, тебе хочется зажмуриться, потому что свет бьет в глаза, затем снова становится темно. Однажды, почти проснувшись, ты видишь у себя перед глазами яблоко – оно как будто висит в воздухе у тебя над головой – ты протягиваешь руку и натыкаешься на стекло. Тебя это обижает, и ты засыпаешь снова. В другой раз ты обнаруживаешь, что за окном идет снег, и к стеклу прилипли огромные снежинки, похожие на фигурные бумажные салфетки, которые вы с мамой вырезали в детстве. Только окно почему-то у тебя над головой.
Я знаю, что ты сейчас подумала. Что я тебе рассказываю сказку о девушке, которую однажды разбудили поцелуем. Ничего подобного. Ты просыпаешься через три года именно от того, что тебя давно никто не целовал по-настоящему. Ты разбиваешь стекло у себя над головой, как Ума Турман в фильме «Убить Билла», и выходишь на железнодорожный перрон. На тебе невесть откуда взявшаяся ветровка с надписью «Роснефть», твои губы потрескались, волосы в пыли, ты чувствуешь адский голод, но в каждой твоей клеточке бьется жизнь. Все твое тело поет под ветровкой, свитером, джинсами и бельем. Ты заходишь в купе поезда Красноярск – Москва и видишь там мужика, слегка похожего на Джереми Айронса, только не с таким дурацким подбородком. Ты никогда в жизни не видела его раньше, но тебе спокойно с ним, и когда он говорит, что тоже до Москвы, ты не бежишь к проводнице с просьбой переселить тебя к какой-нибудь девочке. Будь что будет, думаешь ты и просишь его выйти ненадолго из купе, чтобы ты смогла переодеться.

* * *

Сердце толкает меня по коридору до самого тамбура, там стоят люди и курят, и я вдруг понимаю, что тоже курю, впервые за много месяцев, и даже закашляться не могу, я вообще ничего не могу и ничего не понимаю – она не узнает меня. Просто не узнает. Я много раз пытался себе представить, как она теперь выглядит, я выглядывал ее в автобусах и на улицах, я мечтал оказаться на расстоянии двадцати метров, чтобы разглядеть, весела ли она, грустна ли.. и вот она едет в моем купе и глядит на меня, как на пустое место. Она, разумеется, стала старше; у рта появилась складочка, в глазах – несильный отсвет пережитой боли, а может быть, просто опыта. В конце концов, разве это не одно и то же? В последний раз, когда я видел ее (во сне), она была беременна, она сидела в моей комнате и с улыбкой смотрела на меня, ее голые груди налились, я касался их, я касался ее губ, я чувствовал, что я кончаю… я проснулся.
Конечно, я хочу ее. Вот и сейчас, когда она сидит напротив меня и выжидающе улыбается, я боюсь, что выдам себя, едва заговорив. У меня голос сорвется, или там, не знаю, пуговица от штанов отлетит. До Москвы ехать трое суток. За это время может случиться что угодно. При одной мысли об этом я с ума схожу. Я беру книгу со столика, и руки мои дрожат. «Что читаешь?» - спрашивает она. Я переворачиваю книгу, чтобы показать обложку, она протягивает руку, и ее пальцы касаются моей руки. Кровь приливает к моему лицу. Я готов броситься на нее… в этот момент дверь купе с лязгом раздвигается, и перед нашими глазами возникает чья-то обтянутая трениками жирная задница. Задница заносит в купе две пузатые сумки, вслед за нею появляется бледная толстая женщина с бледным толстым ребенком, надрывающим горло в вопле «Дай мне ПИТЬ!» Усмехнувшись, я не без молодечества взлетаю на свою верхнюю полку и там постепенно прихожу в себя, иногда поглядывая на резко заскучавшую ее.
Та сигарета в тамбуре все-таки не стала достаточно убедительным предлогом «развязать», так что курить она ходит без меня. Естественно, к ней клеятся мужики. С бычками во рту. Вонючие, грязные мужики. Ей такие нравятся, думаю я ожесточенно. Меня коробит от ее флирта с этим быдлом. Она все чаще кажется мне вульгарной. Я презрительно кривлюсь на верхней полке, слыша внизу временами все эти женские «Да ты что», «Да неужели», произносимые якобы насмешливо, но с очевидным для всех посылом – подомни меня под себя! Я бы с удовольствием, дорогая моя, но ко мне ты больше не обращаешься, а сам я слишком – хотел написать «горд», но на самом деле труслив.
Три дня мучений – а ведь еще совсем недавно мне казалось, что за такую поездку можно и три года жизни отдать. Утром мы выходим на перрон, она сонная, зевает, на ней эта ее спецовка, волосы запутались… Господи, как она мила! Кто-то с хохотком предлагает ей поднести сумки, она, поколебавшись и бросив на меня взгляд, покорно их отдает… И пропадает вместе с сумками в утреннем сумраке привокзальной площади.
Когда-то давно я писал романтические сказки, я создавал миры из промокашек, я упивался властью слова – собственно, над словом же. Понадобилась парочка ведьм и какое-то количество съеденных градусников, чтобы романтизм вышел из меня, как пот в наркопритоне. И вот я сижу с тобой в кофейне, мы случайно встретились на улице несколько минут назад, на этот раз ты узнала меня. Мы сидим и фантазируем, как бы могла сложиться наша жизнь, если бы мы не испугались. Тебя интересует, что было бы с моими чувствами к тебе, если бы ты взяла да переспала со мной еще тогда, в июне. Ну-у, говорю я, стараясь выглядеть искренним, я бы бросил жену, детей, уволился бы с работы, мы бы уехали в Москву, я бы там работал… ну не знаю… журналистом (в этом месте хохот), сильно уставал бы. По вечерам мы бы вели умные разговоры о кино и книгах – впрочем, тебе это быстро бы надоело, и ты бы начала ездить по ночным клубам, сперва одна, а потом и не одна, а я бы внезапно стал знаменитым и начал налегать на кокаин, и все бы думали – какая замечательная пара, у него талант, у нее красота, как они гармонично смотрятся вместе – а мы бы друг друга уже терпеть не могли, и я бы, согласно столичной моде и просто вот тебе назло, вообще переключился бы на мальчиков. Ну, а потом, конечно, выпрыгнул бы из окна – как герой моей первой сказки.
«А с чего ты взял, что я бы с тобой поехала? - говоришь ты, вставая. – С чего ты взял, что я вообще хотела бы с тобой куда-то поехать?» Я тоже встаю, оставляю чаевые на столе, мы выходим на улицу, ты идешь вперед, злая и прекрасная, я не смею заговорить с тобой или даже взять тебя за руку, и когда я уже в отчаянии сам решаюсь развернуться и топать к остановке, ты оборачиваешься и говоришь: «Поехали ко мне, там никого нет».
Сейчас, конечно, мой черед – на манер героя Антониони отказаться от долгожданного приза, сказать – а ты-то с чего взяла? – но это же все-таки сказка, поэтому я, конечно, беру такси, и мы едем к тебе. Мы входим в темную прихожую, я вижу яблочный огрызок в углу, разбросанную одежду в спальне – потому что мы уже в спальне – ты смущенно начинаешь хватать и прятать свои тряпочки, меня дико умиляет твое стеснение, я подхожу сзади, обнимаю тебя за плечи, и ты замираешь. «Настя, - говорю я, - Настя, Настя…» - как будто забыл все остальные слова в мире. Ты поворачиваешься ко мне лицом, я пытаюсь тебя поцеловать, но ты опускаешь голову, и я тыкаюсь носом тебе в макушку. Я глажу тебя по плечу дрожащими пальцами, я весь дрожу, я резонирую, потому что ты тоже дрожишь, я обнимаю тебя крепче, чем мне хотелось бы, просто чтобы скрыть свой страх, свою дрожь. Ты смотришь на меня исподлобья, и кажешься такой маленькой внезапно – я же все время забываю, что гораздо крупнее тебя – а сейчас эта мысль меня заводит, потому что моя рука уже у тебя на груди, под свитером, мои пальцы крутят твой сосок, и я чувствую, как твои пальчики охватывают мой член и сжимают его, и тянут, и я тяну тебя к дивану, ты мотаешь головой, но идешь за мной, как во сне… до чего же мне всегда интересно было узнать, какова ты в постели… страстная ли ты, стонешь ли ты, кричишь ли… я целую тебя долго, не отрываясь, вспоминая некстати шутку, что мужчина делает языком во рту у женщины то, что хотел бы делать отнюдь не языком… все кончается внезапно и очень быстро, едва я вхожу в тебя – и едва успеваю выпрыгнуть, чтобы извергнуться не в тебя, а на тебя – на твою дивную грудь… Я лежу с колотящимся сердцем, полубессознательно поглаживая тебя по влажной спине, по плечу, по лицу, по груди, размазываю собственную сперму и бормочу: «Прости… прости…» «Да ничего, - говоришь ты тихо с едва заметной усмешкой, - бывает…» Я смотрю на тебя, на твое тело, вытянувшееся рядом со мной. Мои глаза поднимаются с твоей груди на твое лицо, я вижу, как твои зубы блестят в полумраке (за окном успело стемнеть), и чувствую, что возбуждаюсь снова… Твои волосы щекочут мой пах… Я чувствую твои губы… Я поворачиваю тебя спиной к себе – как ты любишь… и вхожу в тебя, вхожу в тебя, вхожу в тебя… Твои бедра восхитительны, ты сладкая, ты… моя… милая…
Затем мы пьем чай, молчим, я держу тебя за руку, твое лицо мокро от слез, но я не понимаю – почему, я-то счастлив, я просто счастлив, как мальчишка, я не был так счастлив, когда терял девственность… Ты просишь меня уйти, я в недоумении ухожу, я иду по улице, я слышу сигнал СМС, я нажимаю кнопку и читаю:
………………….

Конец

February 2013

S M T W T F S
      1 2
34 5678 9
1011 12 1314 15 16
17181920212223
2425 262728  

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 11:03 am
Powered by Dreamwidth Studios